Стихотворения "На Речке Эро", 56 стр., 2016 год 

Обложка "На Речке Эро"

Не о том

Увидев свое отражение в маленькой луже,
пролитой голубями с фонаря на стол,
в конце обеда, переходящего плавно в ужин,
я, расплатившись твоими деньгами, встал и ушел.

Ты смотрела мне вслед с немым укором,
прозрев в одночасье, умница и молодец:
бесконечным, ненужным, пустым разговорам,
поискам светлого будущего, видно, конец.

Пробираясь сквозь строй колясочных мамок,
укутанных в паранджу,
мимо пристающих к прохожим плакатных шавок
«Иисус спасет!», сквозь мусульманскую тишину

стоящих поодаль, предлагающих святой Коран.
Сторонясь цыган и евреев, зачем-то пустой карман
прикрывая потной ладонью, июльской жарой, в тридцать два
я подумал, что если ислам захочет, то всем нам хана.

Подсолнух

По дороге в Альби
на японской би-би
то с горы, то на гору чуть-чуть
расплывались поля
и текли тополя,
но подсолнух не дал мне заснуть.

Пусть смешной человек
то ли Луз, то ли Трек
предпочел Мулен Руж и Париж.
Здесь оставлен стоять,
чтобы сон отгонять,
желто-каре-зеленый мальчиш.

Он сказал мне: «Семен!» –
он не знает имен,
он в шеренге подсолнечных грез,
как ГАИ постовой
неподкупно-младой,
при дороге уверенно рос.

На речке Эро

Девушка с короткой стрижкой
читала книжку
на речке Эро,
не очень давно.
Мы рыбу ловили с сынишкой.

Какой-то роман Конеффке,
словно флажок на древке,
читает она тут и там:
на яхте, на кухне, где лилии,
на пляже, в Саграда Фамилии,
по весям и городам.

Лето застенчиво, сладко
и на воде звонко-рябко,
дно метров с трех не видать.
Рыбку поймали – дораду,
плотвичку-сестричку – все рады.
Как тяжело уезжать.

Жизнь в отраженном свете делфтского блаувайс

Жизнь в отраженном свете делфтского блаувайс
или кобальта с золотом передает девайс.

Узор на фарфоровом стане
и мы на нем, невзначай
Петраркой с Лаурой станем,
ты разливаешь чай,

расфасованный в Амстердаме,
а в голове у меня
крутится: «Мандель-штаме»,
нет позвонить бы маме,
все-таки с ней родня.

Дни происходят тихо,
мы в постоянном стрессе.
Осень в сумерках лихо,
будто из интереса,

будто ей мало дождя,
снег умудрилась набросить
на куст, который всю осень
цвел во дворе у меня.

Что происходит на свете?
Не знаю, у нас темно.
Где-то взрослеют дети:
в опере, на балете,
в Лондоне или в кино.

Ездят не по округе,
а норовят за рубеж,
нет у них жен – подруги,
спорят про Будапешт,

Прагу, Париж и Вену,
Маастрихт и Люксембург,
атомам ищут цену
и не хотят в Петербург.

Там теперь жить еще хуже
стало для нас с тобой:
странные люди, стужа
и у руля домовой,

как персонаж из сказки
о золотом кольце.
Жизнь отражает в красках
хижину во дворце.

На выставку Серова в Москве

Малый театр, портрет, эшафот –
девятьсот пятый, шестнадцатый год,
или пятнадцатый век –
величаво смотрит в толпу человек.

Русская актриса, глашатай патриотизма,
Жанна д‘Арк, Лауренсия – для любого -изма,
взятый на вооружение потомками русского толка
пафосный образ справедливости и гражданского долга.

Ермолова – предвестница Маяковского, ведомого на убой,
Лени Рифеншталь, больная коричневой чумой.
Выставка живописи, где мы снова вместе –
толпа и тираны на лобном месте.

Меркель и Обама в Ганновере

Обсуждают ввести в Польшу войска,
провести в Сирии красную линию,
договориться с китайцами, а пока
открыть мимоходом выставку. Синюю

полоску в небе от апрельского снега,
как от теракта полиция бережет.
Не вышли на улицу, квартирным бегом
занимаемся. Солнечный жжет

лампочный, такой неприличный свет,
что становится стыдно за Алеповатость мира.
И я вижу, что устал от забот президент,
а канцлер и не сотворила себе кумира.